Наглость в Париже и лень в Онтарио

Алексей Серебряков являет собой разительный пример слияния актера и амплуа. В последнее время его судьбой стало играть обиженных Россией алкоголиков: то Сергеева в "Левиафане", то Витьку Чеснока, то вечно пьяного олигарха Годмана в "МакМафии", который ухитряется пить, тосковать по Родине, проклинать Кремль и одновременно рассказывать всем, что он русский и что он еврей. Если слишком долго смотреться в зеркало, зеркало начинает смотреться в тебя.

"Если отъехать на 30, 50, 70 километров от Москвы, вы увидите много элементов из 1990-х годов. До сих пор ни знание, ни сообразительность, ни предприимчивость, ни достоинство не являются национальной идеей. Национальной идеей являются сила, наглость и хамство" — заявляет Серебряков в интервью Дудю.

Изображая грязную, криминальную, хамскую Россию, перебравшийся в Канаду актёр убедил себя и пытается убедить других в том, что такова она и есть на самом деле. Что тот же "Левиафан" — не плод отчасти бесноватого, отчасти лукавого русофобского воображения, а слепок реальности.

Актёр Алексей Серебряков в кадре из фильма режиссёра Андрея Звягинцева "Левиафан". Пресс-служба "Нон-Стоп Продакшн"/ТАСС

И вот я, честно говоря, не понимаю только одного. Почему нельзя просто переехать в Канаду? Почему это обязательно нужно оправдать перед собой и другими? Сиди себе у озера Онтарио, лови рыбу, здоровайся с проходящими мимо сикхами и забудь ты про Россию эту, про Путина забудь, про Териберку, которая то ли несчастная, то ли уже расцветшая после полученной славы.

Но почему-то российский либеральный интеллигент не чувствует себя нормально на Западе до того момента, пока в Россию публично не плюнул. Так что успокойтесь, это Серебряков не про нас и нашу Россию, а про себя и Запад. Без игры в верблюда человек просто не чувствует себя по-настоящему "выбравшим свободу".

Теперь о наглости, силе, хамстве и национальной идее.

С самой изощрённой наглостью и подлым хамством я столкнулся не в России, а в городе Париже. Это странный город, который я как увижу, тут же пытаюсь умереть. Особенно тяжело я умирал в 2011 году, когда между Лувром и Консьержери меня прихватил стоматит. С температурой 40,8 я лежал в небольшом отеле на острове Сен-Луи и прикидывал в бреду, найдётся мне место на Пер-Лашез (конечно, нет), или сразу сбросят в Катакомбы.

Поскольку в Евросоюзе антибиотиков без рецепта тебе не продадут, хоть ты сдохни, то долго пришлось вызывать через московскую страховую врача. А если бы вызвать не удалось, пришлось бы эвакуироваться в Москву, даже рискуя окочуриться в самолёте. Героическая на позднем месяце беременности супруга скакала зайчиком вверх-вниз на пятый этаж и обратно без лифта. Заранее предупредить постояльцев о том, что может сложиться такая ситуация, отельеры не сочли возможным. А вот мы, на свою беду, решили предупредить их, что если вопрос с антибиотиками не разрешится, мы вынуждены будем утром выписываться.

По счастью, среди ночи на пороге нашего номера нарисовалась симпатичная врач, сербка по происхождению. Сказала: "Я не понимаю, что это, но вот вам рецепт на амоксициллин". Супруга ночным такси двинулась в единственную в центре Парижа круглосуточную аптеку на Елисейских полях, я выпил заветный порошок и наконец с облегчением уснул. Но проспал я недолго, так как вскорости к нам постучался служитель и сообщил... что мы должны в 11.00 съехать, так как, получив вчера наше вежливое предупреждение о том, что мы, возможно, вынуждены будем уехать, работники отеля немедленно выставили наш номер на "Букинг".

Офонаревшая супруга немедленно бросилась искать другой отель поближе, чтобы у меня был шанс до него дойти. Нашла, но комната там освобождалась только в 14.00. Не менее офонаревший я, с трудом одевшись и спустившись в холл первого этажа, попросил разрешения посидеть там до двух часов, так как я очень болен. Скривившись, мне милостиво разрешили, и я по-прежнему в воспалённом полубреду наблюдал за отельной жизнью: пожилыми британскими пенсионерами, крупными с резким запахом африканцами, парой геев с одинаковыми рыжими бородами, которых заселяли едва ли не в освободившийся после меня номер.

Над всем этим царил великолепно замкнутый метрдотель, всем своим видом показывавший, что тем, что он выдаёт вам ключи, ксерокопирует паспорт и отвечает на ваши вопросы, он делает бесконечное, именно бесконечное одолжение. Из пылающего марева сознания выплывали давно забытые строки Стендаля, цитируемого Броделем в "Что такое Франция", о "парижской учтивости, выдающей прежде всего огромное почтение, которое питает ваш собеседник к своей собственной персоне, требуя такого же почтения к ней от вас". Стендаль отмечал ту разительную перемену, которая и мне бросалась в глаза при пересечении невидимой линии, проведённой Луарой: к югу — приветливые люди, к северу — высокомерные потомки санкюлотов, доводящие до вашего понимания лишь мысль "Я вам не слуга!", составляющую основу северофранцузского сервиса.

Наконец прибежала жена и сообщила, что в новом отеле любезные индусы прибрались пораньше и приглашают нас заселяться. Я взглянул на часы, было 12:52. Нетвёрдым шагом я встал, прошёл к выходу мимо стойки регистрации покидаемого отеля и мельком бросил взгляд на информационный лист. Чёрным по белому, даже на английском языке (так сказать, для тупых) на нём было выведено: "Cheсk out — 13.00". Они не просто ухитрились нас выкинуть из отеля, сделав вид, что недопоняли нашу просьбу. Они ещё и выкинули нас на два часа раньше, чтобы облегчить себе уборку, вынудив тяжело болеющего, а недавно бывшего почти при смерти человека два часа промучиться в холле.

За всю свою жизнь никогда и ни при каких обстоятельствах я не встречался в России с более изощрённым, наглым, подлым и бесчувственным хамством. А, нет, вру, один раз встречался — столь же изощрённым подлецом, как парижский лакей, оказался московский гуманитарный интеллигент.

Не знаю, как обстоит дело с подобными историями у Серебрякова в Канаде. Никогда там не бывал. Будем надеяться, что получше. Хотя я припомнил, как разочаровала эта страна Солженицына:

"Оказалась Канада совсем нисколько не похожа на Россию: дикий малолюдный материк под дыханием северных заливов, много гранита, так что для дороги то и дело продалбливаются в нём выемки. Леса? Рисовались роскошные толстоствольные, доброденственные — оказались жиденькие, не на что смотреть, Карельский перешеек: многими годами тут хищнически рвали каждый толстый ствол, вытягивали его тракторами из любой чащи, и оставлена лишь невыразительная болезненная толпа стволиков. Если на участке растут хорошие породы, то об этом даже специально указывают в проспекте. Да уж тогда были бы хоть города порядочные! Но и по городам отстала Канада, и города, кажется, объяты умственной ленью, зато здоровенные, отъевшиеся тупые хиппи — в этом Канада от цивилизованного мира не отстала — греются на клумбах на солнышке, развалились в уличных креслах среди рабочего дня, болтают, курят, дремлют... Канада оказывалась не просто северной, а какой-то и беспамятно спящей...

Из Оттавы мы с Алей поехали трансканадским экспрессом на тихоокеанское побережье. «Экспресс» — это очень громко сказано, тащится он не слишком быстро, вагоны переклонно побалтывает, уже в таком состоянии рельсы. «Экспресс» он — за непересадочность, непрерывность от Атлантического до Тихого океана. Железные дороги Канады в большом упадке... К железной дороге уже настолько нет почтения и внимания, что большинство переездов без шлагбаума, и автомобили покойно пересекают линию, не покосясь, а тепловозам (об электрификации железных дорог на этом континенте почти и не спрашивай) остаётся перед каждым переездом слитно бизонно гудеть... Но чем более отмирают дороги, тем важнее ведут себя на больших станциях вальяжные служащие (все — мужчины): не пускают встречающих на перроны, пресекают, проверяют, объявляют, гонят подземными тоннелями без надобности, а там стоит ещё один дежурный бездельник и только показывает, на какой эскалатор сворачивать".

Если уж совершенно не избалованному жизнью Солженицыну после восьми лет лагерей и ссылки, после провинциальной безбытности, укрывищ и постоянной слежки Канада показалась неприютной и скисшей, то можно себе представить каково там после кипящей и не знающей удержу нынешней России.

Серебряков, несмотря на свой созданный кинематографистами брутальный имидж, — классический москвич-внутримкадыш. И, похоже, реальной замкадной России он не представляет совершенно. "30-50-70 километров от Москвы" — сейчас это просто та же Москва, это дома таких же точно, как он, москвичей. Возможно, хамит и наглеет он сам себе перед зеркалом, а потом утром припоминает и делает выводы.

Автор этих строк живёт всё же за 101-м километром, осуществив добровольную самовысылку. И вот что в качестве настоящего немосквича хочу заметить: да, есть и наглость, и хамство, и насилие, многое в них осталось от 90-х (хорошо хоть либерал-западник понимает, что это реально была эпоха зла), многое наросло ещё при безбожной и антирусской советской власти. Но всё-таки главное, чем живёт сейчас русская провинция там, где вообще хоть что-то происходит, — это безудержный поток самовосстановления. Люди стремятся сделать свою жизнь удобнее, уютнее, краше. Ставят дома на века. Осваивают землю. Обустраивают быт. Приучаются к той вежливости и деликатности, которая характерна для человека, переставшего бояться, что в следующее мгновение у него всё отберут...

За последний год я бывал в Новосибирске, Архангельске, Тюмени, Тобольске, и всюду этот мощный порыв упорного возрождения и, если и не бескорыстного, то лишённого мелочной жадности служения общественному благу бросается в глаза. Происходит высвобождение из пут того "гопнического стиля", который сформирован был у нашего человека столетием социальных дефолтов.

И чего больше всего боятся сейчас люди, это того, что всевозможные "креативные элементы" устроят им новый социальный дефолт и столкнут их в тот ад, в который предкам современных креативщиков и саунд-продюсеров удалось нас запихнуть дважды. Именно поэтому национальная идея современной России проста и незамысловата: "Нет, бесенята, в третий раз мы на ваши красно-голубые грабли не наступим, даже не надейтесь!"